За двумя завесами

За двома завісами

Через 30 лет после падения Берлинской стены восточные и западные европейцы так и не согласовали свое видение истории и будущего проекта

Простые французы редко с ходу отвечают, что они думают о приходе к Европейскому Союзу и НАТО бывших сателлитов СССР. Большинство на некоторое время задумывается, приостановив разговор. Готовых ответов нет: Восточная Европа не была и не является центром геополитического интереса государства. «Франция в целом сориентирована на свои морские фасады, — уточняет политолог и писатель Лоран Шамонтен. — Определенные географические и исторические причины не способствуют хорошим знанием Восточную Европу. Было бы интересно исследовать, что именно думают сегодня французы об исчезновении СССР. В стране, где коммунистические влияния вплоть до 1980-х годов были достаточно мощными, нет уверенности, что общественное мнение сделала все надлежащие выводы, особенно в отношении бесперспективности администрируемой экономики».

Шамонтен несколько лет работал в Украине и много путешествовал по миру. «Я имею собственный опыт Берлинской стены, — рассказал он. — В 1987 году возвращался в Париж из Пекина поездом. Это дало мне возможность осознать, насколько границы социалистического лагеря были тюремными. Над внутренними границами, например между Китаем и Советским Союзом или между Польшей и Германской Демократической Республикой, развевались красные флаги и звучали песни о дружбе народов, но сами они были опутаны колючей проволокой и оружейно охранялись. Это навсегда запечатлелось в моей памяти. Несколько лет назад я попал на вокзал Фридрихштрассе в Берлине. Сегодня это обычный вокзал посреди большого города, откуда куча людей движется во всех направлениях. Но я помню времена, когда вокзал был безлюдным, здесь можно было встретить разве что пограничников с собаками. Помню железнодорожные пути, в западном направлении поросли сорняками… Когда Берлинская стена упала, это были сильные эмоции. А сегодня, когда думаю о нем, в памяти встает сын несколько лет назад. Он развлекался тем, что на Потсдамской площади перепрыгивал через линию, которая пролегает на месте стены. Этакая возможность почувствовать, как течет время…»

Большинство французских исследователей, бывших дипломатов, журналистов, писателей, мысленно возвращаясь к событиям 30-летней давности, вспоминают, прежде всего, радостное удивление, если не шок, который они испытали, узнав о падении сначала Берлинской стены, а затем, очень быстро, всего социалистического лагеря. «Свержение стены — это была колоссальная историческая событие, которого никто не мог предвидеть! — поделился воспоминаниями с Неделей писатель и журналист Бернар Лекомт. — Впрочем, определенные факты подсказывали, что коммунистическая империя начала истощаться: Иоанн-Павел II в Риме, «Солидарность» в Польше, диссиденты везде, перестройка в Москве… Не забываем про вторую историческое событие, произошедшее на следующий день после того, как в стене было выбито проход: Горбачев приказал своему послу в ГДР «не вмешиваться». Это дало возможность выйти из холодной войны без войны вооруженной!»

«Я прекрасно помню тот день, когда начали разрушать стену, — вспоминает писатель Рено Ребарди. — Я был на кухне, варил макароны и слушал радио France Info. Помню шок от услышанного. Конечно же, люди в странах соцлагеря были недовольны, а во второй половине 1980-х начали выходить на демонстрации. Но чтобы решиться развалить стену… Я тогда был студентом, мир казался мне стабильным и неизменным. И вдруг он как будто сдвинулся с места. Все были счастливые и радостные, в предвкушении положительных изменений. Даже в голову не приходило, что из всего этого может произойти что-то неладное. Разрушена Берлинская стена виделся прекрасным символом — примером для тех народов, которые еще не построили демократии. Мы на Западе сразу же решили, что поляки, чехи, венгры, югославы, словаки плавно вольются в наши ряды и укрепят лагерь свободного мира. Важное стало понятным позже. Речь, собственно, о том, что тогда люди выбирали не так свободу, как состоятельность, которую воплощала Западная Германия. Большинство людей, которые рванули были на Запад, стремились прежде всего капитализма и богатства. Наконец, вопрос общих европейских ценностей до сих пор окончательно не решено».

Коммунизм остается безнаказанной угрозой миру прежде всего через снисходительность западной интеллигенции. Старый большевизм лєнінського образца был очевидной предтечей многочисленных видов популизма, на который болеют политические системы и на Западе, и на Востоке

Позитивное видение событий на Востоке Европы вовсе не было единодушным. Анне Морен, инженер на пенсии, вспоминает, сколько разговоров было о «польского слесаря», который уже упаковал чемоданы, чтобы «украсть у французского рабочего работу». Крайние левые, которых никогда не было недостатка во Франции, на изменения отреагировали негативно. Что и понятно: зона распространения их идеологии сужалась, репутационные риски росли, общественная поддержка стала падать. «Чисто по-міщанськи многие тогда пренебрежительно относился к восточных европейцев как до бедных родственников, — признает Анне Морен. — Коммунисты и другие крайние левые тогда активно играли на страхе конкуренции со стороны Восточной Европы, рассказывали, будто Валенса и Гавел «пляшут под дудку мирового капитализма» и имеют задачу «расколоть пролетариев и привести к поражению рабочий класс». Левые радикалы постарались обеспечить восточным европейцам плохую репутацию. Некоторое время это работало, однако падение железного занавеса дало людям возможность путешествовать. Те, кто ездил в Восточную Европу, возвращался с собственным опытом и выводами. За 30 лет отношение к бывших жителей соцлагеря изменилось. Сегодня это наши партнеры по ЕС и НАТО. Я не могу сказать, что наступила идиллия. У нас разный исторический опыт, разные общественные фобии и даже целые. Осторожность, что чувствовалась 30 лет назад, не исчезла. Однако Большая Европа как политический проект, думаю, имеет шансы состояться, несмотря на попытки России расколоть Евросоюз».

«Французы были заворожены событиями в Берлине 1989-го, — вспоминает Бернар Лекомт. — Но Франция значительно меньше причастна к событиям в Восточной Европе. Вспомним, что Франсуа Миттеран не спешил с реакцией, в отличие от Гельмута Коля. Чего тогда больше всего ждали? Прежде всего прекращение раскола мира на два враждебных лагеря. Было любопытство и развития Европы, «нашего общего дома», как говорил Горбачев, что «должен дышать на две легкие», как считал Иоанн-Павел II. Вопросы возникали больше по курсу на НАТО, чем о стремлении присоединиться к Евросоюзу. Зачем НАТО? В какой степени НАТО? До падения соцлагеря французы видели Восточную Европу печальным, запилюженим, несчастным и далеким регионом. Я жил тогда в Париже и не помню, чтобы хоть раз услышал украинский язык на Эйфелевой башни, на Монмартре или в метро. Сегодня, конечно, этот имидж полностью изменился. Для француза больше нет различия между Гамбургом, Киевом и Афинами». Относительно изменений, произошедших за 30 лет после исчезновения социалистического лагеря, Бернар Лекомт делает общий положительный вывод, «даже если внутренние проблемы внутри Европы, с одной стороны, и внешнее давление России — с другой, обязывают нас быть осторожными и терпеливыми». Относительно Украины писатель напоминает, что три десятилетия назад она была одной из советских республик, «даже если мы знали, что западные украинские территории такие же европейские, как Бургонь или Каталония». «Кто может отрицать сегодня, что Украина более европейская, чем Турция? — спрашивает он. — Украина остается великой державой смешанного типа, напівсхідною — напівзахідною, которой крайне непросто справиться со своим прошлым. Коммунистический блок распался только вчера. Не так легко стереть всю ту наследство за несколько лет».

Справедливости ради стоит добавить, что не только Украина и другие бывшие советские республики имеют проблемы с неизбежными коммунистическими воздействиями. В завершение Второй мировой Западная Европа активно подключилась к организации показательного Нюрнбергского процесса. Но суд над коммунистическими преступлениями так никогда и не состоялся. Украина сегодня одна из немногих приговорила на равных красную и нацистскую идеологии. В пригородах Парижа не хватает улиц и проспектов Ленина. Коммунисты сохраняют имидж странных, оторванных от реальности романтиков. Соответственно в коллективном сознании нет ясности относительно того, насколько антигуманными были все кремлевские режимы, начиная с лєнінського. «Когда исчез Варшавский блок, Запад вздохнул с облегчением, — вспоминает писатель Рено Ребарди. — Мы осознавали, что бросили на произвол судьбы чехов в 1968-м, венгров в 1956-м, и чувствовали себя перед ними виноватыми. Интеллектуальные круги не имели иллюзий относительно того, что Центральная Европа не хотела подчиняться Москве. Все все знали, но молчали. Все, кроме диссидентов и тех, кто их активно поддерживал на Западе, то есть небольшая группа людей. Итак, когда все случилось молниеносно быстро, да еще и как бы само собой, многие из нас сделал ошибочные выводы, что якобы страдания, которые переживало население Восточной Европы, обязательно конвертируются в свободу и успех. Но, как оказалось, и прогресс не имеет автоматического положительного потенциала, и пережитое бедствие не гарантирует катарсиса. Ни Восточная Европа, ни Западная не провели работы над своими коммунистическими ошибками. А без нее концепта здорового совместного будущего взяться негде».

Коммунизм остается безнаказанной угрозой миру прежде всего через снисходительность западной интеллигенции. Старый большевизм лєнінського образца был очевидной предтечей многочисленных видов популизма, на который болеют политические системы и на Западе, и на Востоке. «После Второй мировой Украина и другие советские республики оказались сразу за двумя завесами», — говорит бельгийский дипломат, который работает в Париже. Завесы те исчезли географически и политически, но не на уровне бытовой психологии. 30 лет для истории — это какое-то мгновение. Мир быстро переформатируется. И новая реальность предстает, в частности, из тех запросов на изменения, остались неудовлетворенными с 1989-го.

Геронтократы у власти

Share