Владимир Рафєєнко: «Эта война заставила существенно повзрослеть даже меня»

Володимир Рафєєнко: «Ця війна змусила суттєво подорослішати навіть мене»

Фото из архива писателя

Написанный по-русски роман «Долгие времена» («Долгота дней») принес Владимиру Рафєєнку Вышеградскую литературную премию Восточного партнерства.

Первый украиноязычный роман «Мондеґрін» вышел под Книжный арсенал 2019. Экземпляры, привезенные в Киев издательством Meridian Czernowitz, до официальной презентации не «дожили»: их раскупили на стенде в первые дни выставки. «Мондеґрін» включили в арсенальных топ-списков и уже назвали книгой-подвигом и литературным прецедентом в современной писательской карте. Неделю поговорил с Владимиром о том, чем сопровождался процесс перехода на украинский язык и чем она, в конце концов, для него стала; о восприятии Киева, в котором не слышно и не видно войны; об инфантильности, личную вину и личную память.

Владимир, как пришла идея начать писать роман на украинском? Сколько в этом было сознательного, сколько иррационального?

— Идея самого романа пришла 2014 года, начал я его писать 2016-го. Написал несколько страниц и понял, что мне не хватает языка. Что тут говорить — до 2014 года я письма товарищу со Львова на украинском не мог сформулировать. По состоянию на 2016-й я уже имел, что написать, но чувствовал нехватку дыхания и храбрости. Тогда я поговорил с Андреем Бондарем (украинский писатель и переводчик, друг Владимира Рафєєнка. — Ред.), он был первым, с кем я посоветовался. Ответ Андрея был такой: «Володя, ты пиши. Ясно, что в твоем тексте будут ошибки. Если тебе в работе понадобится редактор, мы его найдем. Не бойся, работай». Я как-то освоил свой страх и начал работать.

Как продвигалась работа — с технической точки зрения и эмоционального, рефлексий над процессом?

— Во время написания первой четверти текста меня не покидало ощущение своей повышенной наглости. Казалось, будто у меня нет на это права: кто я такой вообще? Ни образования соответствующего не имею (по образованию я русский филолог), ни достаточного языкового корни. Но работал, учился, слушал, как говорят люди. Где-то за полгода меня отпустило, и я перестал бояться. Тогда появилось ощущение счастья от возникновения особого нарратива. Я думаю, что именно оно в конце развеяло мои страхи. С тех пор я стал инструментом языка. Где-то со второй половины текста каждый эпизод вызвал волну какого-то странного ощущения, будто вместе с романом приобретаю бытия и я сам. Это был для меня уникальный опыт.

Или с этим ощущением счастья связано впечатление, что новый роман — более легкий по форме от «Длинных времен», мягче к читателю?

— У меня было ощущение, будто новый язык меня жалела, не давала писать какие-то тяжелые вещи. Возможно, поэтому в новой книге так много лирики, так много постмодернизма. Речь понимала, что на какие-то более глубокие вещи я сейчас не способен. Впрочем, я очень тяжело работал. Начал 2016 года, а завершил 2018-го, то есть на эту работу ушло два года, а текст при этом не очень большой по объему, вы заметили. После того как я дописал, то перечитывал может пять, а может и десять раз. Постоянно казалось, будто где-то что-то недослышал, недобачив. Словом, уже после завершения текста было несколько месяцев редактирования, пока вдруг не почувствовал: если сейчас не остановлюсь, то уже никогда не закончу. Нужно ставить точку.
Андрей Бондарь стал первым искренним читателем. Он высококлассный филолог и честный человек, поэтому когда он сказал, что произведение уже является романом, это текст, который уже существует и нормально дышит, — я ему поверил, и это дало мне надежду, что я написал что-то более-менее притомне.

Можно сказать, что работа над «Мондеґріном» была терапевтическим процессом в контексте переживания травматического опыта войны?

— Терапией был скорее роман «Долгие времена». Тогда, в первые два года проживания в Киеве, я никак не мог собрать себя воедино, то плакал, то смеялся, и это был довольно опасное состояние. Вместе с новой книгой пришли и признаки выздоровления, ко мне начал возвращаться я сам. «Мондеґрін» стал для меня окончательной точкой сбора, это роман и приобретение целостности. Вся моя боль и все мои травмы — они никуда не делись, и война не денется никуда. Но волна радости бытия от работы с языком была настолько мощной, что сама по себе обновляла и возвращала определенную целостность. Но это уже было не терапевтикою в сугубо медицинском смысле.

Вообще я сейчас живу как будто в сказке. Живу в лесах. Не умея делать ничего другого в жизни, кроме литературы, — все же зарабатываю копейку. Вот такое мое переселенське счастья. Иногда, правда, сомневаюсь: то ли это со мной происходит, это я? Остается момент расхождения с реальностью. Похоже на сон, который не заканчивается, а только усугубляется: новые лица, персонажи, новые тексты… В определенном смысле это нечто вроде посмертного жизни, которого не должно бы быть. Я здесь, в Киеве, в 2019 году — имею друзей, у меня есть книги и я почему-то жив? Я не знаю, почему.

Что вы сказали бы людям, которые, возможно, читают интервью с вами и взвешивают свой собственный языковой переход?

— Я не могу ничего рекомендовать, у каждого человека здесь свой собственный путь. О себе же могу добавить, что мой украинский — это моя вторая кожа, моя оболочка, которая дает мне возможность существовать более-менее комфортно.

В вашем тексте есть откровенное неприятие Киева (определенное раздражение городом), есть и реплики, которые свидетельствуют о нежности к этому пространству. А как на самом деле чувствуете себя в столице?

— Дело в том, что я интроверт. Мне тяжело, когда вокруг много людей. Для меня лучший формат жизни — то, что я имею сейчас на хуторе. Там могут быть бытовые проблемы, но там тишина, и там я могу быть наедине с собой и природой. Могу слушать ветер. Здесь я не вынужден общаться тогда, когда для меня это дискомфортно. Киев я люблю, но так же, как люблю, скажем, Берлин или Париж. Это замечательные города, но смог бы я сейчас нормально там существовать? Кто знает. Классный он, Киев: красивый, разнообразный, находится в разных ярусах. Замечательное душистое город, хоть и несколько нервозное. Здесь много лишнего говорят, немало лишнего думают. Киев немного хаотичный, несмотря на то что здесь много церквей. Мне кажется, что в каком-то смысле Киев остался праславянским, и я очень это чувствую. Он лишь пытается быть христианским, но в нем и до сих пор очень много настоящего язычества.

У вас отсутствует чувство раздражения из-за того, что в тыловом городе вы видите вокруг себя спокойных людей, которые — по стереотипным определением Артема Чеха из «Точки ноль» — носят удобные кроссовки New Balance и пьют полосе, не думая о войне?

— Раздражение было в самом начале. Потом я понял: хорошо, есть лица, которые ходят в самые дорогие бутики и ежедневно питаются в недешевых ресторанах, однако отдают на военных больше, чем я заработал в своей жизни. Некоторые из них, по крайней мере. Собственно, ты никогда не знаешь, кто перед тобой. Вот человек: внешне она беззаботная, улыбается, пьет себе кофе. Но на самом деле ты не знаешь о ней ничего! Словом, меня попустило… Я смотрю на киевлян и вижу их так, как, скажем, церкви или дома, — на уровне архитектуры. Вижу эту архитектуру, иногда абсурдную и слишком эклектичную, и говорю себе: ну кто я такой, чтобы осуждать? Так вот: я видел внешне беззаботных людей, которые, абсолютно не афишируя этого, очень много делали и делают для страны.

Следите за тем, что происходит сейчас в современной украинской литературе?

— Слежу, но больше всего — за поэтическими произведениями. Например, очень люблю нашу сильную поэтессу Олесю Мамчич. Да и вообще много читаю украинских поэтов. Но не очень много читаю наших прозаиков. Последние полгода я перезавантажував свои лекционные курсы, в частности, перерозбирав шекспировские тексты, поэтому фактически не имел времени для собственного письма. Когда же мне читать наших прозаиков? Иногда аж бесит: пишут и пишут, чертовы дети, пишут и пишут — больше меня! (смеется) А если серьезно, то я стараюсь следить за творчеством Юрия Андруховича и Сергея Жадана — это знаковые для меня фигуры еще издавна. Кроме того, есть еще замечательные представители мощной пороскотенської литературной школы, к которой я отношу и себя. Это София Андрухович и Андрей Бондарь, их тексты тоже всегда прочитываю, и мне принципиально важно, что и как у них получается. Они неотъемлемая часть моей жизни. Относительно других авторов прозаических текстов, то если кто-то, чье мнение я уважаю, говорит мне: «Володя, брось все и почитай вот этот текст», — тогда я бросаю все и читаю. Но такое случается нечасто.

Вот две короткие цитаты из «Мондеґріну»: «Во времена войны гуманитариям нужно иметь четкое понимание собственных мотивов, последствий и их причин» — первая. И вторая, как дополнение: «Никому не болело формирования общего культурного пространства». То, что произошло с вашим домом, в общем на Донбассе, — произошло потому, что «никому не болело»?

— Один из самых важных для меня инструментов проживания жизни — не осуждать других людей, до последнего не осуждать. Все вопросы относительно того, что происходит вокруг меня, я свожу к себе. Что я сделал, чего не сделал, что мог бы сделать иначе. До 2014 года я был абсолютно инфантильным человеком (в общественно-политическом смысле этого слова). Человеком, которая сидела в своих четырех стенах, писала свои романы на русском языке, получала литературные премии, выполняла какие-то там литературные заказ, что-то там переписывала или редактировала. И не обращала внимания на политический дискурс. Мне было почти все равно, кто у нас президент, я говорил себе, что политики — это такие люди, которые манипулируют нами, презирают нас, никогда нам не скажут правды. Чувствовал политику как зону тотальной лжи и игры, в которой ты никогда не будешь знать всех действующих сейчас правил, поэтому не имеешь никакого шанса на адекватный выбор. Я рассуждал так: мне же хватает, о чем думать. Скажем, я и до сих пор не понял даже пяти процентов «Критики чистого разума» Канта, — разве мне нечем заняться?

За последние пять лет я изменился. И сделал в некотором смысле больше, чем за 45 предыдущих. Эта война заставила существенно повзрослеть даже меня. Сейчас честно рассказываю о своем опыте везде, где бываю: в Чехии, Германии, Франции, Англии, Польши. И замечаю, что иностранцы и до сих пор иногда не видят разницы между русским и украинским языками. Меня это раздражает, но я понимаю, что лучшим аргументом для них могут быть не мои слова, а мои действия, моя жизнь. Надо не раздражаться, а объяснять, общаться с людьми. А главное, что произошло со мной за эти пять лет, — как это ни странно, у меня появилось ощущение, что я наконец совпал с своей собственной жизнью. Имею счастье наконец делать то, во что верю, и верить в то, что делаю.

Если следовать логике «Мондеґріну», гармония (совпадение) с собой и своей жизнью возможна благодаря правильному отношению к памяти, в частности памяти о травмы переломанных советским прошлым поколений. Как, на ваш взгляд, имеет сегодня пропрацьовуватися в Украине вопрос памяти на государственном, интеллектуальном, художественном уровнях?

— Когда ты идешь по улице с портретом и говоришь, что ты помнишь, ты на самом деле транслюєш внешнюю память. Здесь речь идет о внешнем сконструированный механизм. Частично, может, и тобой самим, но в большей степени создан государством и другими институтами. Такой способ работы с памятью является разрушительным (это еще не очевидно, но все же в определенный момент станет очевидным для тех государств, которые этим методом оперируют). Что нам нужно делать взамен? Концентрировать каждого человека на своей истории, на собственной, внутренней памяти. Не вынуждать ее продуцировать какие-то типовые лекала или ходить на марши с портретами.

Будущее имеет только индивидуальная направленность человека внутрь, в сердце. Вспомни, обратись к себе и к своему: кто были твои предки? Как они жили, достигали успехов, как они умирали? Тогда уже не надо будет ничего делать дополнительно. Лучше пойди и купи детям торт. Или отправь пять копеек волонтерам… Все.

————

Владимир Рафєєнко — писатель, поэт, литературовед, лектор. Родился в 1969 году в Донецке. С 2014-го живет на Киевщине. Член Украинского центра международного ПЕН-клуба. Автор романов «Краткая книга прощаний» (1999), «Московский дивертисмент» (2013, номинант «Русская премия»), «Демон Декарта» (2014, награды: «Русская премия», «НОС»). Лауреат Вышеградской литературной премии Восточного партнерства (Visegrad Eastern Partnership Literary Award) за роман «Долгие времена» (2017). 2019 года издал свой первый роман на украинском «Мондеґрін. Песни о смерти и любви» (издательство Meridian Czernowitz). Дает писательские мастер-классы и читает циклы лекций в рамках курсов для ряда образовательных платформ, посвященные философии искусства, драме, а также написанию новелл и повестей.

Share