В плену страха

У полоні страху

Сейчас я думаю, что всю свою жизнь чего-то боялась: возможной маминой болезни, ссоры родителей, сессии на отлично, критики руководства.

Такой себе синдром отличницы, которая постоянно поднимает планку и боится чего-то не выполнить. И в то же время я прекрасно понимаю, что всегда успевала делать множество дел: учиться, работать, дружить, читать, путешествовать. Как все это могло сочетаться с моими страхами? Последние пять лет страх стал моим нормальным состоянием. Боюсь разоблачения: я как бы резидент, которого могут поймать внезапно, когда он будет стоять спиной и всміхатиметься чем-то необычном. Однажды, идя по улице, я услышала шаги за спиной. Мигом представила, как мужской голос останавливает меня, спрашивает, что и как мой самый большой страх становится реальностью. Все через какие-то осторожные шаги за моей спиной. Если вы думаете, что я постоянно глотаю таблетки и сижу дома, то ошибаетесь. Я имею репутацию человека с царем в голове. Точнее, того, кто не слишком ориентируется на чье-то мнение, а шагает своей дорогой. Хотя употребляю таблетки, это правда, когда совсем не могу спать.

Страх вселился с июня 2014 года: надо было решать, как жить дальше. Собирать вещи? Ехать? куда? Ребенку было чуть больше года, матери под семьдесят. Логично было бы все бросить, схватить ребенка и бежать в новую жизнь. Так поступили почти все мои знакомые: покинули родителей, оставили имущество, машины, должности. Я колебалась: а работа? У меня же была вполне нормальная работа, и меня никто не просил увольняться. Поэтому я и дальше каждый день ходила на работу, только возвращалась домой раньше, чем остальные, что тогда остался.

Как-то в конце июля я возвращалась домой. Солнце, вторая половина дня, на улице ни одного человека. Осталось уже два переулка, и тут начался обстрел. В тот момент мне было так страшно, будто я единственный человек во всем мире. Иду, а ноги как ватные, не слушаются. Мне побежать бы, а я не могу стоять. Смотрю — ни одного бордюра, чтобы упасть за ним, ни одного дерева, чтобы прислониться. Хоть бы кто-то шел рядом, хоть кто-то. Стреляют, а я, словно в замедленной съемке, не могу сделать ни шагу. Когда добралась до дома, ребенок выбежал мне навстречу, а мать стала жаловаться, что ее не затащить в погреб: первой не спустиш, потому что упадет, а пока мама спустится, ребенок успевает убежать. Оно и понятно: разве хочется лезть во влажный и холодный погреб? Я услышала их голоса, увидела их — и мой страх прошел. Весь двор в металлических обломках, мать их потом собирала, а ребенка мы ежедневно обували в ортопедическую обувь, как посоветовал врач для исправления недостатков хода… Странно, правда?

Потом такие приступы страха со мной случались множество раз. Я не могла себя контролировать, только застыла, как парализованная. Коллеги заметили это, что-то спрашивали, и я немного приходила в себя. Знакомый рассказал, как тоже попал под обстрел и на его глазах возле машинститута погиб человек. После этого он начал падать вниз от самых похожих на обстрелы звуков. Однажды он упал в гнилые абрикосы, не выбрав более удобного места… А еще я как-то случайно познакомились с девушкой, которая скрывались в подъезде во время обстрела. Тогда ее ранил осколок, к счастью, попал в мышцы спины. Мы и познакомились возле кабинета хирурга, к которому она ходила время от времени даже через несколько месяцев ей казалось, что другой осколок так и остался под кожей. Она чувствовала его постоянно, не могла носить плотную одежду, спать на спине. Кроме того, беспокоили приступы страха, бессонница, расстройства психики. Лишь один раз она попала под обстрел и вынуждена была бороться с последствиями полгода. Кстати, в подъезде, где она пряталась, было убито внезапного прохожего, которому повезло меньше, чем девушке.

В октябре я встретила коллегу, которая весь август потратила на спасение будущей родственницы: их дети встречались. Женщина попала под обстрел, возвращаясь с работы. Вся ее одежда была в крови, а при осмотре нашли небольшое отверстие на животе — то ли царапина, то ли осколок. За август женщина перенесла несколько операций, в его теле действительно обнаружили металлический осколок, который ранил не только кожу, остановившись глубоко в организме. Ранение было серьезным, операции проводились одна за другой. Страх потерять жену длительное время не отпускал ее коренастого мужчину-водителя, который в сердцах воскликнул: «Лучше бы ты не работала никогда, лучше бы сгорела и твоя работа, чем так страдать». Он до сих пор обвиняет в инвалидности жены и войну, и обстрел, и ее работу, с которой женщина возвращалась в тот вечер.

Странным страхом уже пять лет болеет другая моя знакомая, дочь и внук которой погибли летом 2014-го около 11-й больницы. Отец тоже был с ними, но он выжил. Так и живут уже пять лет теща и зять, которые имели когда-то большую семью. Женщина стала бояться одиночества. Того, что зять может сойтись с кем-то, а она останется совсем одна, потому что роднее от зятя у нее не осталось никого. «Женись, сходься с кем-то, но не бросай меня», — умоляет теща, готова жить и с чужими людьми, только бы не оставаться сам на сам со страшными воспоминаниями.

Кроме перманентного страха у меня появилось много новых черт. Например, нетерпимость к долгим рассказам о том лето. В новом коллективе пришлось пройти через пытки: я единственная там, кто не покидал города, все остальные уезжали от опасности. Поэтому когда женщины начинали обсуждать, как привыкали на новом месте, как привыкали, я на их фоне всегда выглядела дикой человека, которая подвергала себя и ребенка опасности через какие-то принципы. Каждый день тема войны была среди нас: кто как выживал, как приспосабливался. Нельзя было выйти, не слушать, кабинет был слишком тесным. О войне говорили всюду: на работе, с телеэкрана, на остановках. Это походило на пытки. К этому добавлялись слишком громкие обстрелы по ночам, когда не слышно других звуков, кроме взрывов. Страх стал постоянным спутником. Я боялась потерять семью, работу, средства существования. Боялась разоблачения, допросов и публичного раскаяния с телеэкрана — это обязательная часть обвинения в «республике» вроде казни на площади перед толпой. Я стараюсь не заводить новых знакомств, чтобы не вспоминать историй о том, как мы жили летом 2014 года и после того. И с осторожностью отношусь к откровенным вопросов, к попыткам сблизиться, ибо шаг от друга до врага нынче слишком короткий. А еще я ненавижу, когда спекулируют темой местного «МГБ», угрожают им или используют связи в системе с собственной целью. Бывает и такое, к сожалению. Новые реалии, в которых мы привыкаем к товарам плохого качества, невкусной пищи и постоянного страха — спутников нового времени.

Share