Своя история

Своя історія

Фото: Укринформ

В чем ценность построения собственных нарративов без оглядки на имперский контекст

Наш взгляд и восприятие отечественной истории Украины привычно находятся между трагическим и героическим. Преодолевая комплексы неполноценности и стремясь воспринимать прошлое «без брома», мы как-то не замечаем, что все эти потуги остаются бурей в стакане воды, вызывая реакцию разве что у близких соседей. Главная причина этого — тот факт, что господствующие дискурсы исторической автобиографии Украины созданы не с точки зрения ее собственной самодостаточности, а навязанные извне.

В историческом календаре Украины есть две даты, которые с определенного времени заняли в нем весьма заметное место и к тому же имеют близкое хронологическое соседство. Это 29 июня (9 июля по н. ст.) 1659 года, когда состоялась победная для украинско-татарского войска битва под Конотопом, и 27 июня (8 июля) 1709-го, день поражения под Полтавой шведской армии Карла ХІІ. Согласитесь, учитывая обе даты соседство настолько парадоксально, насколько йпромовисте. По одной — блестящая победа над вчерашним союзником, что превратился в наглого агрессора, за второй — поединок все равно чужих для Украины армий, который роковым образом решил ее политическую судьбу по крайней мере на ближайшие два века.

Пристальное внимание к Конотопской битвы проявилась далеко не сразу после обретения Украиной независимости (в советском историописании и школьной версии истории ее просто не существовало), только в начале 2000-х. К очередной, 350-й годовщины событие уже находилась в календари официальных государственных мероприятий, по случаю празднования собирались научные конференции, выходили исследования и документы, проходили торжества. Российская историческая наука, а соответственно и медиа начали довольно оживленную, но почти от начала политически заангажированную дискуссию, главное мотто которой состояла в том, чтобы свести победную для русского оружия битву до уровня локальной, мелкой стычки, не повлияла на ход тогдашней московско-украинской войны и в целом была случайным успехом. Остроты полемике добавляла довольно неуклюжая историческая политика времен президентства Виктора Ющенко, которой не хватало определенной системности и стратегии, но в которой Кремль хотел видеть попытки расторжения «православного единства братских народов».

После того как медиа-дебаты поутихли, поле информационной битвы оказалось как бы ничейным: историки опубликовали немало источников, подчеркнули ход битвы, политические и военные планы гетмана Выговского и тому подобное. Впрочем, за в целом гальванизированного интереса общества к самому событию она осталась бы «вещью в себе». 10 лет спустя, в наши дни, очередной, 360-й юбилей с точностью до мелочей расставил акценты, живо обсуждаемые в медиа-пространстве, социальных сетях и даже академической среде: действительно ли та война была результатом личных амбиций Выговского, или первой попыткой неудачной евроинтеграции? Действительно в битве не участвовали главные силы московского войска, а потери были не такими большими, как о них писали историки позапрошлого ХІХ века? Почему битва не имела решающего влияния на исход войны и политический режим Выговского за несколько месяцев был свергнут? Почему? Почему? Почему?

Обратим внимание: вопрос один в один перенесены из дискуссий недалекого прошлого, разве что их острота и болезненность в условиях нынешней российско-украинской войны стала еще больше, а их повторяемость создает впечатление какой-то роковой неизбежности поражения. Или это случайно и, даже больше, закономерно в нашей истории, которую, как сказал Владимир Винниченко, «нельзя читать без брома»?

Действительно невозможно, ведь эту трагедийность мы чувствуем по логике вопросов, поставленных нам извне. Российский исторический дискурс еще в имперскую эпоху сформулировал концепт «единого народа», где украинцам-малороссам было зарезервировано скромное, но на самом деле крайне важное место частицы великого «русского народа». Следовательно, все исторические процессы, направленные вне это пространство, могли быть только проявлениями враждебных происков «неправильных» исторических деятелей, в гроздья которых принадлежали все духовные, общественные и политические лидеры, старались вести сколько-нибудь самодостаточную политику. Российская эмиграционная историография, а за ней и новая создала еще один идеологический концепт, который объясняет, что украинский национальный проект, то как политический, то как культурный, сам собой является надуманным, искусственным, соответственно обречен на фатальные поражения и провалы. Учитывая это объясняется не только история казачества, но и эпоха национальной революции 1917-1921-го и, в конце концов, прогресс современной украинского государства.

Дискурс и общая тональность обсуждения Полтавской битвы странствует тем самым заколдованным кругом, очерченным вехами российской перспективы истории

Нетрудно заметить, что в этих положениях прослеживаются фантомные боли и фобии собственно русского общественного и исторического сознания, которая как будто не может отпустить от себя Украину и согласиться на существование ее как отдельной страны с собственной историей. А впрочем, если бы проблема заключалась только в российском фокусе восприятия, было бы не так страшно. Хуже, что с этой постановкой вопроса и ракурсом взгляда на отечественную историю нас заставляют бороться вот уже несколько десятилетий. Отстаивая собственную историческую самобытность и самодостаточность, мы как бы принимаем правила интеллектуальной дуэли, за которых нас априори не могут воспринимать полноценной стороной. Вместо того чтобы учиться глубже разбираться в своей истории без оглядки на то, как правильно/неправильно она трактуется из-за соседского забора, мы будто идем заколдованным кругом поиска ответов на вопросы без смысла, к тому же придуманы не нами.

Дискурс и общая тональность обсуждения Полтавской битвы странствует тем самым заколдованным кругом, очерченным вехами российской перспективы истории. Кстати, о ней вспоминают не только во время круглых юбилеев, а чуть ли не каждый год и исключительно как о «полтавскую трагедию», которая открыла черную страницу в истории Украины. Вместо здорового игнорирование и более глубокого осмысления важных проблем исконно украинской истории, внимание общества, ученых и журналистов чуть ли не умышленно направляется к обсуждению на самом деле абсурдных и малопродуктивных проблем а-ля правильный ли выбор сделал Мазепа, переходя на сторону Карла XII; чего в этом поступке больше: частного интереса или государственного расчета; или поддерживал поступок гетмана простой народ? Более того, это нисколько не подводит нас ближе к пониманию и знания тогдашних реалий, сущности процессов, зато дальше отвлекает общественное внимание неадекватными вопросами, поставленными имперским и советским идеологическими дискурсами, в которых политический лидер должен быть любимцем масс, заботиться о народе и в целом вести себя в соответствии с современной системой координат общественных ценностей.

Пока Институт национальной памяти, ответственный за историческую политику, обдумывает с историками и медиа-экспертами, что делать с полтавскими юбилеями и монументами, построенными еще во времена Российской империи, Кремль может удовлетворенно потирать руки. Поскольку никакой продуманной стратегии и самодостаточной системы исторически значимых приоритетов пока не найдены (10 лет назад тогдашнее руководство УІНПу предлагало преобразовать поле Полтавской битвы на парк, надеясь таким образом поставить точку в «борьбе памятей»). Внимание общества в очередной раз отвлекается на скандальные попытки повоювання памятников и выяснение того, был Мазепа предателем, или подкупал московских вельмож, чтобы получить булаву, в конце концов, спал со своей крестницей.

В прошлом году в Польше на одном представительном форуме историков и издателей состоялась стихийная, но весьма показательная дискуссия о современных ракурсов исследований личности и эпохи Ивана Мазепы. Активные выступления звучали из уст самых разных исследователей истории XVIII века, которые, впрочем, специально не занимаются україністикою или русистикою, — очень профессиональных османістів и полоністів. Не зговорюючись, почти все они были сосредоточены на одном: чем интересен и показателен Мазепа; как его правления, дипломатическое искусство и, более, политическое сознание украинской элиты вписываются в более широкие контексты? Этим интеллектуалам было интересно поставить исторический путь казацкой Украины в различные перспективы, не только европейской, но и ближневосточной истории, посмотреть на него в цивилизационном контексте. К какому типу обладателей принадлежал гетман, какими были его отношения с церковью, учитывая тогдашнюю конфесіоналізацію христианства, или внешняя политика и войны Гетманщины имели исключительно антиорієнтальну направленность? Украинские историки ставят перед собой эти вопросы? Или они заняты, как и 100 лет назад, выяснением отношений с российской историографией и пропагандой, а следовательно, вигоюванням своей неполноценности и постколоніальності? Вопросы были подходящими, наблюдения справедливыми, а от того очень болезненными. Нарастив за последние несколько десятков лет фактографічну базу исследований мазепинской эпохи, мы вряд ли продвинулись в ее интерпретациях, что уходят дальше пушкинской дилеммы «гетмана-предателя» или «гетмана-героя».

Если мы не научимся исследовать и рассказывать свою историю прежде всего в тех координатах и приоритетности, которые важны для нас самих, мир никогда не то что не будет обращать на нас внимания, а даже хуже. Ему и в дальнейшем будут глубоко непонятны и безразличны наши исторические травмы, фобии, конфликты с соседями. Как давно прошедших, так и сегодняшних.

Мы же, в свою очередь, и дальше кружлятимемо заколдованным кругом абсурдных и контрпродуктивных вопросов к собственному прошлому, а соответственно сохранять размытую, несформированную идентичность, что заводить нас в заблуждение в настоящем времени. Задачей нашего соседа будет только следить за тем, чтобы наша интеллектуальная энергия и личность не выходили за пределы выставленных им красных флажков. Пока мы мислитимемо в созданной не нами системе исторических координат, он будет спать спокойно.

Share