Речь Голода: ведущие эксперты исследовали влияние Голодомора на язык и мировоззрение украинцев

Педагоги представляют групповой проект «Тема Голодомора в украинской литературе».

Какое влияние оказала эпоха Голодомора на украинский язык, ее исследования и изучения?

 

Каким образом, через подмены и манипуляции с советским «новоязом», коммунистическая партия меняла мировоззрение людей, их иерархию ценностей и поведение?

 

Как это все откликается нам, сегодняшним? Эти и другие вопросы задавали на Международном научном симпозиуме «Эпоха Голодомора в языковой и концептуальной картинах мира», который состоялся в Киеве 7-8 июня.

 

Организатор симпозиума — Украинский научно-исследовательский и образовательный центр изучения Голодомора (HREC in Ukraine) традиционно в своих мероприятиях применяет междисциплинарный подход.

Опытом изучения и осмысления различных аспектов вызванной Голодомором трансгенерационной травмы делились лингвисты, литературоведы, психологи, историки и педагоги.

Симпозиум организован в партнерстве с Украинским институтом национальной памяти, Институтом истории НАН Украины, при поддержке Научно-образовательного консорциума (HREC) Канадского института украинских студий.

«Языковой фашизм»

За «попытки развивать украинский язык самодостаточной, независимо от российской» в начале 1930-х годов сажали в тюрьму. В те годы боролись между собой «украинизация контрреволюционная» и «украинизация по-большевистски».

Украинцы почему-то льнули к «контрреволюционной». Но, как говорил Сталин, — «советская власть — власть русская». В перспективе все нации должны «слиться» в одну. А сначала украинский язык надо было подвести к российскому знаменателю.

Нелегкий путь большевиков к этой «светлой цели» представил на симпозиуме главный докладчик — профессор языкознания Института славистики Венского университета, профессор Украинского Свободного университета в Мюнхене, президент Международной ассоциации украинистов Михаэль Мозер.

Он напомнил, что уже в ноябре 1919 года Владимир Ульянов (Ленин) в проекте тезисов «О политике на Украине» записал, что для учительского союза и подобных организаций в Украине нужен «особый надзор» и «особые меры для их разложения».

Разгром Всеукраинской академии наук был лишь вопросом времени. «Партия» выглядела также украинских писателей. Когда Николай Волновой в 1926 году выдвинул лозунг «Прочь от Москвы», что означало желание развивать самобытную украинскую литературу по образцу европейских традиций, эти тезисы мгновенно заклеймили как «теоретическое оформление украинского фашизма».

«Накануне утверждения «харьковского правописания» в мае 1928 года большевики в Украине получили указание усилить репрессии против «кулацких элементов в деревне и враждебных интеллигентских элементов».

«Процесс Союза освобождения Украины стал ударом по украинскому языку, — рассказывает Михаэль Мозырь. — Твердили, что СВУ держит целый ряд научных учреждений ВУАН: Педагогическое общество, Институт научной языка, Медицинское общество, библиотеку, а через сеть курсов украинского языка и украиноведения расставляет свои кадры на влиятельные посты СВУ и вербует новых сторонников. Целью СВУ называли «аннексию Украины» «вместе с фашистской Польшей».

В голоде виноваты националисты…

За «связь с СОУ» арестовали тысячи людей. В первую очередь — педагогов. «Педагоги-вредители влияли на детский ум, воспитывали антисемитов, зчіплювали национальную вражду и человеческую ненависть. Задачей было сделать школу средством националистически-фашистского воспитания», — утверждал глава «Народного комиссариата» образования Николай Скрипник. Классовой силой, на которую опиралась украинская контрреволюция, нарком называл зажиточное крестьянство, «кулаков». Вне тем, Скрипник «крышевал» работу над украинским правописанием, который приняли на Харьковской правописній конференции в 1928 году.

После разгрома Института украинского языка ВУАН большевики открыли «языковедческий фронт». Украинских лингвистов обвиняли в нежелании «отражать героическую борьбу нашей общественности с ее энтузиазмом.., что выводят нашу страну из нищеты, из некультурності на путь коммунизма». Виной вещателей было и то, что в словарях они не освещали таких важных понятий, как «пролетарий», «петлюровщина», «пілсудчик».

Нарком Скрыпник недолго послужил коммунизма. Весной 1933-го Павел Постышев в журнале «Большевик Украины» обвинил его в национализме. Мол, на посту наркома образования обплутував молодежь враждебной пролетариату идеологией. А перед тем как расставить буквы «г» и «ґ», дал возможность врагам в Наркомпросе «расставить своих людей во всей системе органов образования». В статье Постышев подытожил, что главным источником «сельскохозяйственной кризиса» в УССР был… украинский национализм.

В том же номере «Большевика Украины» Андрей Хвыля (Олинтер) опубликовал статью под названием «Искоренить, уничтожить националистическое корни на языковом фронте». Волна возмущался, что «националисты» воспитывали массы в ненависти к социалистической родины и любви к казацкой романтике.

Над новым правописанием работали не языковеды, а комиссия Политбюро — Станислав Косиор, Павел Постышев, Андрей Волна, Панас. «Украинский язык обескровили согласно рецептам Волны и его многочисленных единомышленников, — заключает Михаэль Мозер. — Почти всех украинских языковедов и культурных деятелей, которые работали над развитием украинского языка, арестовали и уничтожили. Главную группу говорящих — украинских крестьян — уничтожили Голодомором».

«Буржуазный» правописание

Языковедческое исследование профессора Михаэля Мозера дополнил историк, старший научный сотрудник Института истории Украины НАНУ Геннадий Ефименко. Он рассказал, как с помощью правописания и терминологии большевики боролись с Украиной.

Пиком этой борьбы стали годы Голодомора. Историк напомнил, что коммунисты были убеждены, что языковое многообразие человечества скоро пройдет. Еще в 1916 году Ленин объявил, что «целью социализма является не только сближение наций, но и их слияние».

До октября 1922 года украинизации противопоставляли советизации. После этого решили украинизацию «взять на вооружение» и «возглавить», чтобы использовать ее силу и популярность.

Геннадий Ефименко прояснил ситуацию, при которой старого большевика Николая Скрипника обвинили в национализме. Большевики искали, на кого бы повесить вину за «трудности» в деле «уколгоспнення» крестьянства. Сначала хотели обвинить Панаса Любченко и Андрея Волну. Любченко, узнав, быстренько «перевел стрелки» на наркома просвещения УССР Скрыпника. Наркома обвинили в «неправильном употреблении термина «национал-большевизм». 7 июля 33-го преданный большевик в отчаянии наложил на себя руки. В 1937-м застрелился Любченко. Волну расстреляли как «фашиста» в 38-м, а в 39-м уничтожили Постышева — как японского шпиона и Косиора — как члена «польской военной организации». Репрессирован украинский правописание назвали… «скрипниковскому».

Историк, доктор политических наук Владислав Гриневич дополнил правописну историю интересными фактами. Оккупировав в 1939 году Западную Украину, советы на некоторое время отказались от активной русификации, чтобы Западная Украина легче «интегрировалась в СССР». Когда Украину оккупировали немцы, с Берлина до Киева поступил приказ: перевести русский алфавит на латиницу.

Узнав об этом, в 1943 году в Уфе, куда были эвакуированы институты АН УССР, организовали правописну комиссию. Правописание частично вернули в «скрипниківського», в частности ввели букву «ґ». Тогдашний министр образования УССР Павло Тычина долго боролся за эту «контрреволюционную» букву. Однако в 1946-м академик Богомолец передал ему слова Сталина, что эту букву следует устранить. Тычина покорился. Вернули «националистическую» букву уже в 1991-ом.

Эксперименты с вещанием

Саму же язык, приближая ее к российской и пропитывая советским «новоязом», большевики успешно использовали для «коммунистического воспитания» масс. Почему такое стало возможным? Как объясняет директор Государственного научного учреждения «Энциклопедическое издательство», доктор исторических наук Алла Киридон, язык имеет два плана: представь и содержания. Большевики подменяли реальный смысл слов мнимым и использовали язык для индоктринации. То есть своеобразного кодирования каждого человека в отдельности и общества в целом. В частности, через язык происходило эмоционально окрашенное маркировки «свой-чужой». «Революционер», «пионер», «стахановец» — это были «свои». А вот «контрреволюционер», «дочь кулака», «сын врага народа» — «чужие» и «опасные». Вероятно, именно с тех времен берет начало строгая цензура школьных мероприятий, «чтение по бумажке» речей перед трудящимися — ибо все должно быть сказано «правильно».

«Советская власть устанавливала контроль над обществом через контроль речи, — убеждена участница симпозиума, психолог Валковского інклюзивно-ресурсного центра Тамара Полищук. — Словесные клише, штампы, лозунги клеймили тех, кого обрекали на смерть: «злобные нездавачі», «вредители», «кулаческие петлюровские элементы» и тому подобное. В языке того времени наблюдается засилье военной терминологии, пафосность, эпитеты, имеющие передавать величие и всеохватность». Реакцией крестьян на внедрения «новояза», по мнению Тамары Полищук, стали поговорки, припевки, анекдоты.

К примеру, «На доме серп и молот, а в доме смерть и голод»; «Ни коровы, ни свиньи — только Сталин на стене». Голодомор изменил вещания: человеческие жизнь и смерть обесценились, о людях стали говорить, что они «сдохли». Вне тем, эти изменения, а также фольклорные произведения эпохи Голодомора пока не исследованы достаточно. Тем временем словотвори вроде «Тарифный геноцид» и «Холодомор» политсилы Виктора Медведчука, по мнению участника симпозиума, аспиранта Днепровского национального университета им. Олеся Гончара Евгения Кравченко, обесценивают память о погибших в 1932-33-м и играют на генераційній травме Голодомора.

«Простой» советский идеал

Профессор кафедры украинского языка Национального университета «Киево-Могилянская академия», ведущий научный сотрудник Института украинского языка НАН украины Лариса Масенко напомнила, что инструментами совецкой власти для воспитания нового человека были не только террор и насилие, а обман, что за помощью трюков с языком создал виртуальную реальность цветущей Страны Советов. В то же время эпоха Голодомора создала почву для стандартизации и унификации общества. На всей территории СССР должно быть все одинаковое: язык, памятники, дома. Идеал советской власти — это лицо, которое не имеет собственных идей, собственной воли и целиком покоряется власти. «Языковой штамп «простой советский человек» постоянно повторяли, — говорит госпожа Лариса. — Слово «простой», что во многих языках означает «невежественный, темный, нецивилизованный», приобрело в СССР положительную окраску». Словарь украинского языка в 11 томах представляет определение прилагательного «простой» в нескольких значениях: «трудящийся»; «такой, что не отличается от других». Людей, которые пытались иметь собственное мнение, называли «отщепєнцамі». Они будто откалывались от сплоченной массы «трудового народа». Тем временем слово «элита» в смысле «ведущая интеллектуальная или руководящая группа» изъяли из вещания. Оставили его на определение растений и животных. А четвертое, последнее, значение этого слова в словаре — «люди, отличающиеся от других».

Штампы фальшивой советской лексики употребляются и сейчас.

Лариса Масенко заключает, что эти штампы фальшивой языка употребляются и сейчас. «Должно произойти деколонизация украинского общества, что включает десовєтизацію и дерусификацию, — убеждена языковед. — Наше общество чрезвычайно уязвимо к манипулятивных технологий. В частности, за то, что наш язык до сих пор густо промаркирована словами с измененным значением. Мы провели декоммунизацию в топонимике, но гораздо важнее осуществить ее в головах людей».

Прежде всего — через своеобразное сканирование и переформатирования языкового поля. Ведь в Украине до сих пор в повседневной речи используются советские штампы, в частности маркер «простого человека». Сергей Каплин имеет «Партию простых людей», Владимир Зеленский представлялся в избирательной кампании «простым парнем из Кривого Рога».

«Горючее» для трудящихся

Возвращаясь к собственной самобытности, должны вернуть вещам и явлениям их реальные названия, раскрыть истинное значение советских терминов и словообразователей. Кандидат исторических наук, співкоординаторка программы HREC in Ukraine «Голодомор. Места памяти: картографический веб-ресурс», Леся Онишко упорядочила «Словарь Голодомора». Он, по своей сути, является первым совєцько-украинским словарем большевистского «новояза». В нем словотвори-эвфемизмы вроде «единоличник», «комбед», «индустриализация», в свое время призваны завуальовувати настоящую суть означуваних ими понятий, переведенные обычным языком. Ведь до сих пор подавляющее большинство академических ученых, педагогов и журналистов, описывая советскую эпоху, пользуются большевистскими терминами, что все еще читаются с позиций советской власти.

Что же касается самого термина «Голодомор» и комплексного освещения его как геноцида украинской нации выступил профессор Квебецького университета (Канада) Роман Сербин.

Имеем заново «прочитать» и постсоветский ландшафт, интерьеры школ и общественных заведений. Среда тоже воспитывает. Неудобно проложены дорожки и побелены мелом бордюры способствуют удержанию человеческих «масс» в формате «простых трудящихся». Оказывается, этому служила и пища, и не только в заведениях «общєпіту», но и показана в кино.

«Усмирение голодом и власть над пищей всегда были присущи совєцькій власти», — говорит старший научный сотрудник отдела истории Украины второй половины ХХ века. Института истории НАНУ Елена Стяжкина, которая посвятила этой теме свой доклад.

В совецком кино 60-80-х перечень «офільмованої» пищи однотипный и небогатый — до 20 позиций. Еда упоминается, но в кадре посуду обычно пустой. Интересно, что в 1970-е еду показывали в кино невкусной, только как горючее для трудящихся. Вкусно могло быть только «несовєцьким элементам». Капризы в еде были разрешены представителям «нерусских народов» и детям.

Они еще должны были «дорасти» до «простого советского человека», которая не брезгует тем, что невкусно. Практика в садиках и школах того времени сводилась к невкусной еды, которую надо было быстро и молча заглотить. Если ребенок не хотел кушать то, что ей дают, — она становилась опасной. Ведь потребность ощущать вкус пищи могла перерасти в опасность свободы.

Кино и школа

На симпозиуме ученые представили анализ кино и литературе, что так или иначе касается эпохи Голодомора и вызванной им генераційної травмы — то есть такой, которая передается следующим поколениям. Агнешка Матусяк из Центра постколоніально-посттоталитарных исследований Вроцлавского университета анализировала донбасский дискурс в фильмах Дзиги Вертова, Игоря Минаева и Сергея Лозницы. А старшая научная сотрудница Института истории Украины НАНУ, кандидат исторических наук Татьяна Евсеева представила обзор сочинений Юрия Смолича («Прекрасные катастрофы»), Владимира Сердюка («Искусство умирания»), Леонида Кононовича («Тема для медитации»), Сергея Сингаевского («Дорога на Асмару»).

В.а. декана факультета иностранных языков Криворожского государственного педагогического университета Марина Варданян ознакомила всех с детской литературой диаспоры о Голодоморе. Это, прежде всего, повести Леси Брызгунов-Шанта «Черные тучи над золотым полем» и Ольги Мак «Камни под косой», идеей которых является сохранение культурной идентичности и непрерывность национальной идеи. Эти произведения могли бы быть включены в школьную программу по украинской литературе. Ибо, как отмечали участники симпозиума, «Мария» Уласа Самчука и «Желтый князь» Василия Барки, которые сейчас изучаются, являются достаточно сложными. Для учеников средней и старшей школы необходимо подобрать произведения, которые легче воспринимаются и смогут пробудить интерес к теме и желание ее осмыслить.

Сотрудник Украинского института национальной памяти, сокоординатор программы HREC in Ukraine «Голодомор. Места памяти: картографический вебресурс», кандидат исторических наук Виталий Огиенко отметил, что когда травматический опыт нации переносится в сферу культуры — то разнопланово обсуждается и осмысливается. При этом происходит своеобразная психологическая реабилитация потомков переживших геноцид.

«За десять первых лет независимости было установлено около 7000 памятников жертвам Голодомора по Украине, без никаких указаний сверху. Коллективная память нуждалась хотя бы в такой символический способ по-человечески похоронить погибших от голода», — говорит Виталий Огиенко.

С этой позиции важным является осмысление и представление темы Голодомора в музеях Украины. Эту тему исследовала профессор кафедры украинской литературы Нежинского педагогического университета им. М. Гоголя, доктор филологических наук Валентина Хархун. Далеко не во всех краеведческих музеях есть отдельные экспозиции о геноциде украинцев. Порой музейщики ограничиваются отдельным стендом среди витрин, заполненных старыми фото и вырезками из газет о «успехи индустриализации», «ударников труда», «банды террористов», которые препятствовали вывозить хлеб из сел. Экспозиции, посвященные Голодомору, в Национальном музее истории Украины в Киеве, в краеведческих музеях Черкасс и Белой Церкви. Отдельные музеи есть в Межибожі, Харькове, Днепре и Миргороде.

Завершающей нотой симпозиума стало представление опыта украинских педагогов в преподавании темы Голодомора. Литература, кино, мемориалы и музеи имеют целью сохранить и передать молодежи память и опыт предыдущих поколений. И могут выполнить свою миссию сполна лишь в сотрудничестве со школой.

ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Людмила Гриневич, директор Украинского научно-исследовательского и образовательного центра изучения Голодомора (HREC in Ukraine), доктор исторических наук:

— Международный научный симпозиум — это продолжение начатой нами в 2015 году работы. Ее цель — поддержка и популяризация научного знания о Голодоморе. Мы рассматриваем тему геноцида в широком историческом, сравнительном контекстах и отстаиваем междисциплинарный подход к изучению этой многогранной темы. На симпозиуме свои исследования представляли как академические ученые — лингвисты, психологи, философы, историки, так и практики — педагоги и музейщики. Немало участников, специалистов из разных сфер, которые исследуют Голодомор, впервые познакомились на наших мероприятиях. Как мы и мечтали, HREC стал достойной площадкой для обмена мнениями и обсуждения учеными своих идей, и мы вместе формируем сегодня идентичность нового научного направления — студий Голодомора/Holodomor Studies.

Мы работаем системно и уже имеем результаты. В результате проведения Конкурса имени Владимира Маняка и Лидии Коваленко за три года открыты десятки имен молодых ученых. Мы уже воспитали десятки педагогов — молодых, амбициозных, мотивированных. Блестящие учителя, которые представляли на симпозиуме свой опыт — также победители этого конкурса и участники нашей Летней школы для педагогов — Verba Magistri.

Во время симпозиума мы представили работы юных победителей конкурса, которые комментировал профессиональный психолог, сотрудник HREC in Ukraine Андрей Маслюк. Он рассказал о том, как наш центр видит новую культуру памяти о Голодоморе, в основе которой должна быть не только поминальная часть, а также и часть мобилизующее. То есть то, что стимулирует людей, осмысливая Голодомор, говорить о человечности, милосердия, взаимопомощи, социальную активность — те уроки, которые помогают нам стать сильнее.

Ирина Захарчук, профессор кафедры украинской литературы Ровенского государственного гуманитарного университета, редактор междисциплинарного научного журнала«Студии Голодомора», доктор филологических наук:

— Мы осознали, какими разными голосами говорит эпоха Голодомора. Как эти голоса по-разному представляют одну и ту же эпоху. Я бы назвала это полифонией. В плане коммуникации, дидактики — это, на мой взгляд, одна из мощнейших в Украине попыток объединить вузовскую науку, академическую и школьную. А самое главное — это полилог представителей различных сфер. Историки слушали филологов, а филологи историков.

Дискуссии были очень конструктивные. На многие вопросы ответа до сих пор нет. Для меня таким вопросом является: как происходит постижение травмы Голодомора через опыт украинской литературы? На этот вопрос может быть однозначного простого ответа. Рассуждения о творчестве писателей, которые осмысливают тему Голодомора, к сожалению, очень мало появляется в масс-медиа. Это проблема коммуникации, интеллектуальной рефлексии, популяризации сложных тем на уровне творческой элиты, образовательного сообщества и общества в целом. Голодомор остается в перечне тех сложных вопросов, коммуникация которых требует новых подходов.

Share