Новое средневековье?

Нове середньовіччя?

Мусульманский мир в борьбе за научное развитие

Еще во времена короля Абдаллы и до всех бурных событий Арабской весны пришлось мне бывать в Мекке на одной шумной конференции. В отеле я познакомился с коллегой из ОАЭ, достаточно известным автором многих книг, сторонником самых консервативных подходов, таким себе «олдскульным» салафитом. Я что-то рассказывал ему про свои переводы и ненароком обмолвился, что перевел на украинский язык книгу арабского мыслителя аль-Фараби (873-950), известного средневекового платоніка. «Ты опроверг его взгляды?» — нахмуренно спросил шейх. «Нет», — ответил я, ведь это просто перевод, да и работа научная, а не полемическая. «Тогда для чего было переводить!?» — с подозрением прокомментировал собеседник.

А действительно: нужна гуманитаристика современном мусульманском мира? Как в странах, где большой процент населения остается неграмотным, может вообще развиваться наука? И это при том, что в средние века слава мусульманской учености выходила далеко за пределы исламского мира. Такие фамилии, как Абу Бакр ар-рази или Ибн Сина, известные врачи и мыслители, оптик Ибн аль-Гайсам, химик Джабир ибн Хайяна и многие другие были авторами тех работ, по которым европейцы учились до XVI или XVII века. Здесь сделано много математических открытий (как горько смеялся один коллега из Омана: «Арабский мир изобрел ноль и теперь на него все множит») – медицинских, химических, естественных. Даже средневековые комментарии к Корану, сугубо религиозные труды, содержат огромный перечень научных концепций и представлений, то есть попытка понять мир рационально, и здесь трудно не вспомнить Фахр ад-Дина ар-рази с его огромным (на 30 томов) толкованием Корана «Ключи к сокровенному».

Недавно мне пришлось побывать в обсерватории в Азербайджане, которая названа именем средневекового астронома Насир ад-Дина ат-Туси: в музее заведения кроме научных произведений ученых современности были выставлены и труды средневековых авторов, что в определенной степени помогает в культивации исторической памяти. Но можно ли говорить о настоящую историческую преемственность и, главное, какую роль в этом играют религия и политика? Почему некогда известный своими научными достижениями регион сегодня оказался на периферии?

Заметное опоздание

Современная наука, если речь идет о естественных отрасли или гуманитаристике, пришла в мусульманский мир или в колониальную эпоху, или в сутки реформ в самостоятельных государствах, таких как Турция (которая, будучи Османской империей, начала активную модернизацию в XVIII веке). Соответствующие коммуникативные революции, как известно, здесь опаздывали: если книгопечатание в Европе уже мало несколько веков опыта, то на Востоке первую книгу издали 1728 года. Уже в XIX веке здесь возникла сеть миссионерских школ западного образца, которые прививали учащимся современные научные представления. Начались также реформы учебных заведений и создания новых, в частности, совершенствования учебных программ. Именно так на месте бывших медресе появились университеты (как это произошло со знаменитым египетским «Аль-Азгаром»). В 1908-м появился Каирский университет, в 1923-м — Дамасский (правда, тогда он назывался Сирийский), а университеты стран Персидского залива — аж в 60-х и 70-х годах прошлого века, скопированные с западных образцов, преимущественно американских.

в большинстве стран Персидского залива преподавания философии до сих пор является сомнительным делом, и само слово «философия» служит скорее чем-то негативным, чем средством для миропознание

Вообще американская модель достаточно успешно реализована на Востоке. Например, Американский университет Бейрута, основанный еще в 1866-м, успешно работает и по сей день, не говоря уже про разные учебные заведения прикладного и технологического направлений, благодаря которым в свое время слово «инженер» (по-арабски «мухандис») стало уважаемым титулом вроде «доктора» или «профессора». За последние десятилетия прежде всего в ОАЭ, Катаре и Саудовской Аравии в университеты были инвестированы миллиарды долларов, создано сотни бакалаврских и магистерских программ, привлечено западных специалистов, закуплено соответствующее оборудование, но дало ли это результат?

Если заглянуть в рейтинги высшего образования (при всей их субъективности, поскольку «идеальных» моделей оценки эффективности не существует), например QS World University Ranking за текущий год (см. «В мировом измерении»), то увидим вот что. Из азиатских университетов, входящих в топ-100, все места заняты учебными заведениями Сингапура (Национальный университет Сингапура занимает 11-ю строчку в мировом рейтинге), Китая, Японии, Южной Кореи и Гонконга, а также Малайзии (напомним, это часть исламского мира, еще и с исламом в качестве государственной религией). Университет Малайя (University of Malaya) в этом году впервые попал в топ-100, оказавшись на 87-м месте, и это лучший показатель для университета исламской страны за все годы составления рейтинга. Аж во второй сотне появляется саудовский Университет нефтедобычи и природных ресурсов имени короля Фагда (King Fahd University of Petroleum & Minerals), правда, уступив другому вуза в регионе — Еврейскому университету в Иерусалиме. Университеты других передовых стран мусульманского мира (Турция, Египет) занимают более низкие места, хотя и входят до тысячи, а некоторые даже и в топ-500.

Другой рейтинг, Times University Ranking, выводит во вторую сотню среди азиатских Университет имени короля Абд аль-Азиза и Университет Катара. Несколько выше показатели предлагает «Шанхайский рейтинг». Здесь в первую сотню входят два саудовские университеты, один иранский (Университет Тегерана), и так же два израильских (Технион и Тель-Авивский). Несмотря на всю условность точной позиции в рейтингах и — не будем наивны — определенные элементы политики, факт остается фактом: образовательные учреждения мусульманских стран далеки от лидерства, а сами эти страны в полной мере зависит от западных технологий.

На фоне, казалось бы, новых кампусов, которые удивляют своими размахами, уровень так называемого импакта, то есть реального вклада в науку, здесь остается далеким от желаемого. Первый показатель — продуцирование научных статей. Согласно базе данных Scimago (см. «Рейтинг цитируемости») в период 1996-2018 лет безусловными лидерами из цитируемых научных работ были США (более 10 млн документов), Китай (почти 6 млн) и Великобритания (почти 3 млн). Среди стран исламского мира в общем рейтинге самое высокое место занимает Турция (20-то с 546 тыс. статей), Иран (22-е) и, наконец, Египет (разместился на 39-й строчке, 195 тыс.), а на 43-м — Саудовская Аравия (173 тыс. цитируемых статей), кстати, уступив Украине (42-е место, 185 тыс. цитируемых статей).

В контексте мировой науки

Конечно, эти количественные показатели говорят что-то содержательное лишь о первую пятерку или десятку стран, тем более что есть научные области, где определенная страна может заметно опережать другие. Интересно здесь вот что: по некоторым данным, более трети врачей, которые практикуют в Великобритании, — это мусульмане, значительную часть которых составляют выходцы из Пакистана, Индии, Бангладеш и арабских стран. Немало их приобретало образование именно на Западе и, как это случается с большинством студентов из стран мусульманского мира, осталось здесь и далее. Вообще уровень оттока мозгов из мусульманского мира рассматривается как огромная проблема стала еще более актуальной после Арабской весны. Вопросы в первую очередь возникают к условиям труда, отсутствия карьерных перспектив, цензуры (если речь идет о гуманитаристике) или невозможности получить доступ к соответствующим ресурсам (если это естественные науки). «Мусульманских» фамилий в западном научном мире становится все больше, и даже такая отрасль, как исламоведение и арабские студии (Islamic and Arabic Studies), что в свое время возникла как западный взгляд на Восток, сейчас все заметнее «автохтонізується».
Вопрос даже не в том, что в некоторых странах (прежде всего речь идет о Персидский залив) открыты филиалы престижных западных университетов, действуют соответствующие программы, время от времени відбуються высокотехнологичные выставки запущены проекты с діджиталізації.

Конечно, определенная часть населения (прежде всего «коренные» граждане этих стран, где работает еще и большой процент мигрантов, круги, близкие к правящих элит и тому подобное) приобретает здесь довольно хорошее образование, которое часто продолжает на Западе. Впрочем, здесь трудно представить какую-то полноценную критику политических или религиозных особенностей региона, и это даже несмотря на стабильную безопасную ситуацию. То же еще больше касается Ирана или Египта, где также относительно неплохая ситуация с развитием науки, но особых перспектив для себя молодые ученые там не видят. Даже в развитой Турции выезд в Германию или США стал привычной практикой для ученых, хотя ситуация в этой стране намного лучше, чем в некоторых арабских. По крайней мере ученые получают дипломатические паспорта, начинающие имеют зарплате в $1 тыс. и выше, даже в региональных университетах есть возможность получить финансированное заграничную командировку, чтобы принять участие в конференции за пределами страны. В этом смысле можно уверенно сказать, что Турция не уступает некоторым странам восточной части ЕС. Хотя за последние несколько лет, когда политическая ситуация стала сложнее (после объявления чрезвычайного положения 2016-го ученых вообще не выпускали из страны, да еще и прокатилась волна увольнений и даже заключений), утечка мозгов также не замедлялся.

В религиозных и политических ограничениях

Остаются консервативными в вопросах науки и официальные и неофициальные религиозные круги, которые имеют немалое влияние на общество. Например, в большинстве стран Персидского залива преподавания философии до сих пор является сомнительным делом, и само слово «философия» служит скорее чем-то негативным, чем средством для миропознание.

Интересный парадокс: отдельные религиозные авторитеты любят рассказывать о том, что в свое время исламский мир очень много дал для развития науки (и при этом упоминается мыслитель Ибн Сина), но когда речь идет об издании этих научных трудов или изучения рационалистического мировоззрения, который за ним стоял, то речь доходит до обвинений в ереси и неверии.

«Можно и даже нужно пользоваться технологическими достижениями Запада», — рассказывают в своих религиозных трудах местные шейхи и одновременно осуждают тот же западный мировоззрение как «материалистический» и «атеистический». То есть, пользуясь плодами, порицают дерево, на котором они растут. В результате доходит до трагикомических ситуаций. Еще в 1980-х в работах некоторых саудовских религиозных деятелей можно было увидеть мнение о том, что Земля незыблема, а кто утверждает обратное, того следует призвать к покаянию и в итоге казнить как вероотступника. Да и сейчас, несмотря на, казалось бы, прогресс в массовом образовании за прошедшие 20-30 лет, некоторые старые тренды до сих пор в силе: то возникают самопровозглашенные «изобретатели панацеи» (как в случае йеменского шейха аз-Зиндани, который якобы изобрел лекарство от Спида), то появляются ярые сторонники идеи плоской земли, не говоря уже о разной «гуманитарную мифотворчество» (ложные исторические или иные концепции). Странно, но регион, где еще задолго до Чарльза Дарвина высказывали взгляды на эволюцию видов (еще Абу Али Міскавайг в XI веке писал, как происходит «переход от растения к человеку»), сегодня критикуют эволюционистов с таким пылом, которому могут позавидовать и протестантские фундаменталисты.

Некоторые области знания, в частности, связанные с сексуальностью, которые также были развиты даже в средневековье, сейчас остаются на периферии: в патриархальном обществе порой трудно собрать определенные статистические данные. В большинстве же религиозных учебных заведений, которые принимают студентов со всего мира, гуманитаристика как таковая (как и социальные науки) почти не преподается. И, как следствие, многие выпускники имеют какие-то «альтернативные» представления о мире. Среди исламистов разных направлений тема науки, конечно, дискутируется как очень важная, ежегодно издаются тысячи трудов о том, какие научные открытия можно найти в Коране, но все это сводится к типичному выводу: исламскому миру необходимы только практические знания и технологии, тогда как теоретические «западные» науки, мол, «вредные» для Уммы, могут привести к атеизму, ереси и разврата. Именно поэтому основное ядро различных радикальных движений до сих пор составляют технари, а не гуманитарии, и либеральные взгляды среди студентов можно встретить где-то на факультете арабского языка и литературы, а не среди будущих работников ИТ-сферы или технологических производств. Остается актуальной и гендерная проблема: в свое время одна моя иранская знакомая не получила место в докторантуре, поскольку в комиссии по приему неофициально заявили: «Одна женщина у нас уже учится». Пришлось искать работу в другой сфере.

Очень интересный показатель — это ежегодная полемика в мусульманском мире о времени наступления и окончания Рамадана, который связан с появлением нового месяца. В этом году, например, его можно было увидеть только в Океании и частично Латинской Америке (и так происходит с циклом в несколько лет), а потому страны, где используют «астрономический метод» (то есть данных расчетов), завершали пост именно в этот день (Турция и другие). В Саудовской Аравии, где используют «метод наглядного наблюдения», в этом году вдруг «увидели месяц» тогда, когда его, по данным ученых, увидеть на Ближнем Востоке было в принципе невозможно. Это было сделано, считают обозреватели, чтобы завершить Рамадан раньше своих конкурентов в регионе — иранцев. Как следствие — исламской мир никак не может ни прийти к единству вокруг научного метода, ни признать разногласия как приемлемый факт, ежегодно погружаясь в полемику вокруг того, что к конструктиву точно не ведет.

Очень часто в пример мусульманскому миру ставят Китай, Японию, Южную Корею. Эти страны тоже показали большие успехи в науке и технологиях благодаря не последовательном развитии традиции, а быстрому заимствованию современных подходов общественного развития. Впрочем, по крайней мере в двух из этих стран была построена либеральная демократия, активно развивалось гражданское общество, собственно, они «открыты к миру», лишены четкого религиозного нарратива в том смысле, в котором его имеет Ближний Восток. Более того, ресурсный потенциал арабского мира в разы выше, например, Японии, однако соответствующих результатов регион не имеет. Определенный прогресс сделали Малайзия и Индонезия, но вопрос в том, это скорее «дальневосточный» фактор, или все же исламский тренд. В целом же за последние несколько лет, даже влияние Китая здесь так усилился, что, несмотря на многочисленные данные о преследовании мусульман-уйгур властями Поднебесной, большинство правительств мусульманских стран предпочитает молчать и дальше подписывать выгодные для себя контракты.

Что же мешает? Исламские либералы и умеренные исламисты прежде всего обвиняют правительства стран региона. Мол, здесь высокий уровень авторитаризма, коррумпированности, существующие «политические» интерпретации ислама, более того, есть и определенная геополитическая конъюнктура. Часто можно услышать, что правительства стран исламского мира настолько зависимы от Запада, прежде всего инвестируют в военную отрасль, а не в науку, и соответствующих сверхприбылей терять никто не хочет, да и технологическая конкуренция вряд ли кому-то нужна. На уровне тех же военных технологий определенные поступи сделала Турция (недавно, как известно, турецкие боевые дроны Bayraktar покупала и Украина), определенные сдвиги делают ОАЭ, но в целом на рынке вооружений регион зависим от импорта и в ближайшее время вряд ли из этой зависимости получится. Другие отрасли далеко не исключение, и поэтому в топ-30 индекса информационного и коммуникационного развития (ICT Development Index), который каждые несколько лет составляет ООН, страны исламского мира пока не входят, хотя теоретически могли бы. Конечно, в первой сотни можно увидеть как государства Залива, так и Турцию и Иран, а вот Северная Африка попала во второй ряд списка. Однако вряд ли успех возможен в условиях, когда регион уже много лет находится на главном фронте мировой геополитической борьбы. Вероятно, даже прогресс относительно стабильных стран Залива все больше контрастировать с другими регионами, которые до сих пор так и не смогли избавиться от маркера третьего мира.

Share