«Народ хочет». Новый популизм в исламском мире

«Народ хоче». Новий популізм в ісламському світі

Фото: REUTERS

«Ашшааб юрід іската уннізам», — эти четыре арабские слова (которые в переводе означают «народ хочет свержения режима») еще со времен Арабской весны вошли в лексикон политической улицы Ближнего Востока.

От Алжира до Египта, от Сирии до Йемена звучали арабские голоса, полные гнева, отчаяния, ненависти и других пассионарных проявлений. А еще в 1980-х, вспоминают старшие обозреватели, на улицах кричали совсем другое: «Біррух біддам нафдік йа Саддам» («Духом и кровью жертвуем тебе, о Саддаме», можно было слышать и другие имена). Времена меняются, и, вероятно, период вождей также подходит к концу. Или, возможно, вожди переформатируются и на смену серьезным государственным мужам приходят улыбчивые и гламурные, но от того не менее строгие новые диктаторы?

Западная политология уже несколько лет подряд вопит о кризисе либеральных демократий. Это так, поскольку доля человечества, которая сейчас живет в условиях, далеких от идеалов свободы, равенства и братства, увеличивается ежегодно. Немало «старых демократий» проявляет все авторитарніші тенденции: Freedom House, одна из старейших (основана в 1941-м) правозащитных организаций в мире, уже 13-й год подряд фиксирует падение уровня политических прав и гражданских свобод. В том же 2018-м 68 стран продемонстрировали падение Индекса свободы и только 50 отметились ростом. Интересно заметить другое: в странах Запада, так сказать, «первом мире», либеральным демократиям угрожает правый популизм — это опыт Восточной и Центральной Европы с их антимигрантской риторикой (Венгрия, Польша, Австрия) или Западной с «брексітизмом» Великобритании, который все никак не дойдет до логического завершения.

В странах же Латинской Америки, где большинство политических систем в принципе питалась именно популизмом, а на риторике отдельных деятелей можно просто-таки защищать диссертации, обычно наблюдается «левый уклон», который, в конце концов, есть или демократическим (Боливия), или антидемократическим (Венесуэла). В любом случае обе группы стран имеют определенные либеральные достижения, и поэтому несколько парадоксальным выглядит на этом фоне регион Ближнего Востока и Северной Африки, или — возьмем шире — «ісламізований мир». Часть пространства, где либеральных демократий в принципе никогда не было, да и «демократизация» стала скорее неким спорным понятием, что вызывает в лучшем случае горькую улыбку. В то же время немало исследователей фиксирует здесь «вторую волну популизма», которая началась примерно в начале 2010-х годов и имеет все шансы занять свое место в политическом пространстве. Что собой представляет популизм в арабском и — шире — исламском мире? Это попытка «классических исламистов» удержать позиции, определенное копирование Запада и дань глобальном трампізму или, возможно, какое-то совершенно новое явление?

Другие маркеры

Для начала стоит немного сказать о фоне, на котором этот популизм оказывается. Прежде всего, несмотря на весь уровень влияния западного политического дискурса на восточный, термин «популизм» тут не очень прижился. Конечно, есть арабское понятие «шаабавійя», в основе которого лежит слово «шааб» («народ»), но употребляется оно в отношении скорее западных трендов, чем каких-то политических движений в арабском мире. На фоне других категорий для обозначения политики, того же «либерализма» («лібералійя») или «секуляризма» («ільманійя»), это слово как-то вообще не в тренде, но поэтому можно дать довольно простое объяснение. Силы, которые традиционно рассматриваются как «популистские» (различные мусульманские движения), апеллировали скорее к понятию «уммы», то есть религиозно-политического сообщества, и лишь в новейшее время «глобальную исламскую солидарность» изменило какое-то региональное видение, то есть будущее определенной группы людей в пределах именно территориальных государств. Таким путем, например, пошла тунисская политическая партия «Ан-Нагда» («Возрождение»), которая апеллировала скорее к перестройке конкретно своего государства и общества, а не глобальных преобразований на пространстве от Марокко до Индонезии, о которых мечтали другие исламисты. Рашид Ґаннуші (родился в 1941-м), один из главных идеологов «Ан-Нагди», в принципе признает «территориальные государства» (а именно таковыми являются практически все арабские страны) как действительность, что требует соответствующих прескриптів для развития. Означает ли это, особенно в свете того, каким стал Тунис после Арабской весны, что такая модель «популизма» «реалистичнее». Да и популизм то вообще?

Видимо, здесь стоит обратиться к новых осмыслений этого явления на Западе, и сейчас не найцитованішою трудом по теории популизма стала опубликованная 2016 года работа профессора Принстонского университета Яна-Вернера Мюллера «Что такое популизм?» («What is Populism?»). Конечно, написана как ответ на «эпоху Трампа», книга рефлексирует относительно западного опыта, и в этом свете еще интереснее, соответствуют мюллерівські «маркеры популизма» соответствующим явлениям на исламском Востоке. Доступно, понятно, говорение «от имени народа», то есть «тихого большинства», которая якобы страдает от коррумпированных элит. Собственно, то, что мы слышим и у нас на каждом шагу в версии: «Они там себе наворовали, а мы тут бедствуем» (кто «они» и кто «мы» — вопрос другой). «Антиплюралізм», «лоялізм», «делегитимизация оппонентов», «приверженность теории заговора» — все эти черты можно найти не только среди различных движений исламского толка, но и среди руководящих режимов. С одной стороны, и Саддам, и Каддафи, и Абдель Насер были типичными популистами, а с другой — ситуация, например, с межконфессиональным миром (христианско-исламскими отношениями и міжісламськими) была гораздо лучше того, что имеем сейчас после стольких лет трудной борьбы. Да и различные теории заговоров, которыми живет исламский мир, можно искать как среди оппозиционных групп, так и среди проправительственных лоялистов. Иногда эти «альтернативные геополитические видения» кажутся смешными тем, для кого авторитетом на много лет стал Бжезинский, Гантінґтон и Фукуяма.

«Народ хоче». Новий популізм в ісламському світі

Эволюция. Вождей вроде Саддама Хусейна в арабском мире сегодня нет, однако это не уменьшает суровость диктаторов, что до сих пор при власти

Но будем искренни: если бы лет 10 назад кто-то сказал, что российский военный, политический и экономический влияние станет настолько мощным или даже определяющим в Сирии, Йемене и Ливии, такого «аналитика», наверное, засмеяли бы. Американский поход против «ісламофашизму», которую начал Джордж Буш-младший, а продолжили Обама и Трамп, завершился, кроме «русской весны» в регионе, еще и усилением влияния Ирана, который обещали вот-вот «разбомбить малой кровью». Все это подпитывает разные конспирологические теории, показывает, что регион остается скорее объектом, чем субъектом воздействия, и даже многочисленные движения «умеренного ислама», которые ранее поддерживались Западом, сейчас оказались в какой-то странной ситуации. Например, Администрация Трампа уже несколько месяцев подряд грозиться признать террористической организацию «Братья-мусульмане», и это вроде бы не без влияния режимов Египта и Саудовской Аравии. Несмотря на то что большинство американских аналитиков критикует такую инициативу, процесс уже приобрел реальные очертания. И это при том, что практически весь «умеренный исламизм» вышел из идеологии самой организации, которая, несмотря на все внутренние распри, является влиятельной скорее благодаря своей теории исламского общественно-политического возрождения, чем как разветвленная структура. В определенной степени здесь работает антиколоніальна идеология, которая стояла за появлением практически всех мусульманских государств, да и сейчас не лишена своей логики.

В последние годы «умеренные мусульмане» вообще болели за демократию, по крайней мере хрестоматийным в этом смысле стал опыт Египта. С одной стороны, на фоне своего предшественника Мубарака и соседей с Востока (стран Залива) новоизбранный президент Египта и один из лидеров «Братьев-мусульман» Мухаммад Мурси (2012-2013) казался представителем нового поколения. Но он, по мнению экспертов, допустил трех главных ошибок: отказался «договариваться» с предшественниками, поступился некоторыми принципами своей же программы и, наконец, избрал подход организационного лоялізму для построения правительства. Фактически, как отмечает известный египетский политолог Ашраф эш-Шериф, Мухаммад Мурси и его сторонники взяли на себя всю ответственность за ситуацию в стране. И это, несмотря на благородную цель, стало политическим самоубийством. Толпа, который дал партии Мурси огромный вотум доверия, стал легкой добычей в руках «старой власти», которая быстро организовала реванш.

Ресурс «тихого большинства»

Любой популизм — то западный, то восточный — питается определенным ресурсом. Конкретно в случае Египта источником ресурса, вероятно, стал Каир, население которого уже перевалило за 20 млн, большую долю которого составляют иногородние, которые приехали в поисках лучшей жизни. Да, это те люди, что меняют работы одну за другой, живут в арендованных квартирах (часто в далеко не лучших условиях), преодолевают свое одиночество благодаря сети и, естественно, требуют быстрых изменений, ведь это еще достаточно молодые люди. Присоединяются к ним и представители коренного среднего класса — очень часто даже выходцы из относительно состоятельных семей, особенно женщины, не могут найти себе достойного трудоустройства. Благодаря тому, что в мусульманском мире весьма быстро растет образованность (по крайней мере абсолютное большинство населения всех арабских стран умеет читать и писать), все больше людей получает доступ к информации. В соответствии режимы отвечают на это ограничениями на интернет. Появляется новое поколение религиозных лидеров, которые формируют исламский дискурс, альтернативный государственному.

Все это в определенной мере отличает популизм в арабских странах от европейского популизма: как отмечает португальская исследовательница Эмма Анжарваті, «исламский популизм» пытается установить альянс между различными общественными классами, сохраняя определенные границы, а не апеллируя к какому-то общему знаменателю (как это происходит в ситуации с популизмом западным с его идеями «ценностей», «этносов», «наций» и др). Арабском языке, честно говоря, даже выразить концепт «нации» как таковой невозможно. Это будет или «народ» в целом, или «община» как «Умма», что даже в светской риторике будет иметь религиозную коннотацию.

Горнило разных идей

Не стоит, впрочем, забывать о национализме в других частях мусульманского пространства. Именно так, особенно если речь идет о самую большую мусульманскую страну в мире — Индонезии. Очень часто мы слышим об успехах индонезийской экономики, Индонезию даже ставят в пример другим государствам региона (и это при количестве населения 270 млн человек). По крайней мере речь идет о крупнейшую экономику исламского мира, которая входит в топ-20 стран по объему номинального валового внутреннего продукта (ВВП) и даже опережает Турцию и Саудовскую Аравию. Однако в рейтингах самых богатых индонезийцев, которые ежегодно публикует Forbes и другие издания, доминируют бизнесмены китайского происхождения, что дает возможность различным мусульманским группам выдвигать популистские идеи. Например, несколько лет назад в Индонезии группа бизнесменов основала интересное экономическое объединение «Шариатская кооперация-212» (Koperasi Syariah 212), призванное обеспечить развитие мусульманского бизнеса в регионе, прежде всего с соблюдением соответствующих шариатских норм. Насколько проект будет успешным, покажет время, а пока что некоторые исследователи проводят параллели с инициативами уже подзабытых арабских социалистов, теми самыми программами по возрождению малого хозяйства, которые когда-то проводил режим Ахмеда Бен Беллы в Алжире (1963-1965).

«Народ хоче». Новий популізм в ісламському світі

Качели. Быстрый переход власти от одной группы популистов к другой часто негативно влияет на благосостояние жителей Ближнего Востока

Вообще когда речь идет о популизме каких исламских движений в арабском мире или Иране, то здесь мы имеем своеобразную идеологическую смесь, в которой наследие бывшего социализма играет значимую роль. Интересные коннотации, например, имеющиеся в названии иранского ведомства, отвечающего за сельское хозяйство: персидским это звучит как «Везарат-е Джагад-е Кешаварзі», то есть Министерство агрикультурного джихада. Идеи, в свое время высказанные как аятоллой Хомейни, так и его преемником Хаменеи, содержали своеобразный микс социализма и политического ислама, правда, «официального образца». Исламский мир вообще шел путем, заложенным «отцом современного Египта» Джамалем Абделем Насером (президентом с 1956-го по 1970-й), который сочетал четкую социалистическую линию с необходимостью сохранения религиозного консерватизма, пусть даже и в популистский способ.

Очень много сейчас говорят и о популизм Партии справедливости и развития в Турции. Конечно, Ердоганова риторика, как и других лидеров мусульманского мира, не лишенная громких эмоциональных выпадов, однако речь идет именно о исламский популизм, который ассоциируют с «духовным отцом» Эрдогана Неджметтіном Ербаканом (1926-2011). Вообще успех нынешнего президента Турции многие воспринимают как своеобразный реванш консервативной анатолийской элиты (то есть более «азиатской» турок) против европеизированных городских элит, того же Стамбула, который давно стал своеобразным «блокпостом» для контроля над всей государством. И именно поэтому Эрдоган таки добился отмены здесь местных выборов, где кандидаты не набрали соответствующего количества голосов.

Правда, сколько бы там ни было критики в адрес Эрдогана как популиста, альтернатив политической системе, построенной на громких заявлениях как на соответствующих пределах воображаемого жизненного пространства страны (османізм, политический ислам, идея глобального лидерства и т. п), фактически нет. В частности, формирует свою политическую силу бывший премьер-министр и сподвижник Эрдогана Ахмет Давутоглу, к тому же в недавних заявлениях он апеллирует именно к исламской перспективы. Недавно и другой политик, выходец из Партии справедливости и развития Али Бабаджан, который выступает с либеральными лозунгами, и себе заявил об идее создания собственной партии, но, очевидно, из мощных экономических позиций. Что выберет турецкий народ, вероятно, будет зависеть не только от внутренних, но и от внешних геополитических раскладов.

Шаткость власти

Возникает логичный ответ: «исламский мир» (хотя бы как сейчас скептически относились к этому термину), это будут арабские страны, Иран, Турция или Индонезия, вряд ли переживет какое-то глобальное очищение от популизма. Основная масса элит, которые в пределах этих государств пытаются держать баланс между собственным спокойствием, дружбой с Западом и соответственно заигрыванием с исламскими настроениями, должен искать какой-то паритет, кормя «популизмом» соответствующие аудитории. Интересно другое: сможет ли кто-то из популистов, будут это какие-то происламские ли либеральные силы, обрести реальную власть и, более того, удержаться. По крайней мере опыт Сирии и Ливии недавно, где «реалистичный» генерал Хафтар контролирует большую часть страны, показывает, насколько быстро популисты где получают власть, настолько быстро они ее теряют. Какие-то позиции сохраняются только там, где начинаются те самые известные и в украинской политике «договорняки» с основными местными игроками. Например, умеренные исламисты из ливийского Правительства национального согласия, которые до сих пор способны удержать Триполи, заключили довольно производительный альянс с другими силами. И это даже на фоне того, что их оппонента Хафтара поддерживает Египет, КСА, РФ и, исходя из этого, Трамп. Вполне возможно, что вчерашние популисты завтра станут «реалистами», однако сейчас очень трудно себе представить, чтобы хотя бы какая-то из стран региона повторила успех популистов европейских. Популизм как ни один другой тренд напрямую зависит от конечных реципиентов, то есть конкретных людей. А политические культуры Ближнего Востока, которые не пережили так называемой третьей демократизации 1970-х и 1980-х, остаются несколько в других общественных измерениях.

Share